ЛЖЕТОПОНИМИКА, ФОЛЬКЛОРНЫЕ ФАНТАЗИИ И ПЛАГИАТ


В начале 1999 года увидела свет книга Игоря Меркушева “Путешествие в грозное царство Котлана и трех Кенгов” (издательство "РИОТИП", г. Хабаровск). В кратком пояснении сказано, что это часть многолетнего труда по топонимике Приамурья, Сахалина и Курильских островов, исследованию этимологии некоторых географических названий и собственных имен нивхского языка.

Внимательное прочтение и анализ изложенного материала показывают, что автор книги весьма безответственно отнесся к нивхскому фольклору, старательно пытается исказить его и дополнить своими фантазиями, крайне примитивно понимает топонимику, как одну из дисциплин географической науки, и не гнушается всеобъемлющим плагиатом. При этом метод изложения, избранный Меркушевым, можно назвать утвердительно-бездоказательным там, где нет ссылок на работы других авторов.

Разумеется, сделанный мною вывод весьма категоричен и серьезен. Следовательно, любой вправе потребовать от меня объяснений. Постараюсь показать истинность сказанного.

Общеизвестно, что театр начинается с вешалки, а книга - с ее названия, в котором сконцентрирован основной замысел автора. Именно поэтому и Меркушев первую главу назвал “Кто такие Котлан и Кенги”, являющуюся своеобразным вступлением ко всему последующему материалу. И это вступление показывает: книга рассчитана на школьника-пятиклассника, увлекающегося топонимикой. А потом автор начинает создавать иллюзию научного подхода к затронутым вопросам, поскольку появляются ссылки на серьезных исследователей жизнедеятельности нивхского народа, и четко вырисовывается воровская сущность - плагиат.

Поскольку в нивхском языке не существует слова “Котлан”, надо полагать, что оно изобретено Меркушевым путем соединения двух слов “кот” и “лан”, при этом якобы слово “кот” произошло от нивхского “котадь”, означающего “буянить, скандалить, ссориться, пререкаться, ругаться, браниться”, и от слова “лан”, означающего в самом общем смысле “ветер”.

Но в нивхском языке персональное название ветра пишется раздельно. Например, ирку ла - попутный ветер, оск ла - встречный ветер, керк ла - ветер, дующий со стороны моря, и так далее. В нивхском фольклоре нет мифа о каком-либо “Котлане”.

Слово “Кенги” Меркушев изобрел путем русификации нивхского “кен”, означающего “солнце”. Изобретя слово “лан”, Меркушев начинает сочинять своеобразные сказки, используя придуманное им слово, фактически издеваясь над нивхским языком. При этом рассуждает о семантике, не учитывая морфологических и фонетических особенностей слов нивхского языка.

Но прежде, чем вести речь о фольклорных фантазиях и лжетопонимике Меркушева, посмотрим на плагиаторскую сущность работы.

Так называемое исследование собственных имен нивхского языка Меркушевым сведено к добросовестному переписыванию нивхских имен из “Нивхско-русского словаря”, составленного В.Н. Савельевой и Ч.М. Таксами. И, разумеется, не указан источник, из которого взяты имена. Переписаны они в строгой алфавитной последовательности словаря без учета нивхской фонетики. Набралось таких имен на 16 страниц книги. Кроме этого, они еще приведены целыми блоками в различных главах. Переписаны имена собственные с пояснениями, которые даны в словаре, по источнику возникновения имени собственного. Если же в словаре имеется имя без указания источника происхождения, то Меркушев это имя в книгу не включает. На своем произведении И. Меркушев не забыл поставить знак “копирайт”, означающий интеллектуальную собственность автора.

Весьма показательным является пример плагиата и на странице 22 в “Путешествии в грозное царство Котлана и трех Кенгов”. Давайте сравним тексты.

Читаем у Меркушева (разумеется, напечатано без кавычек и без ссылки на источник): “К весне после долгой зимы запасы юколы истощаются и ощущается недостаток в пище. Некоторые представители племени (подчеркнуто мною, - Г.Л.) отправляются в это время ловить рыбу на озере. Отношение к рыбе у них в это время настороженное. Щука, в сущности, называется описательно: чатьфпид - “находящаяся в озере” (чатьф - “озеро”, пид - “где-либо находиться”).
Если древний человек поймает щуку, то, добивая ее палкой по голове, обращается к ней с такими словами: “Пэсго, нён’’арья, тяйзай нях хиулад мун’’гья! — О, Пэсго, пожалей меня, еще и еще более удачливым сделай!... Во время лова вместо слова ч’’о - рыба - надо сказать нантк, вместо к’’ндё - кунджа — шафтам - многопятнистая, вместо масксо — красноперка - ланг’тн, вместо чатьфпыд, - щука — куньку и т. д. Этот условный язык, по представлениям древних людей, должен скрыть их действия от самой рыбы и, вероятно, от каких-либо духов, которые, кто их ведает, могут повредить рыбной ловле”.

Теперь прочтем это же самое в книге Е.А. Крейновича “Нивхгу” на страницах 117 и 118: “К весне запасы юколы, заготовленной предыдущей осенью у нивхов Тыми, часто истощаются и ощущается недостаток в пище. Некоторые из нивхов отправляются в это время ловить рыбу на озера. Отношение к рыбе у них в это время настороженное. Щука, в сущности, называется у них описательно: ч’атьфп’ид - в озере находящаяся (ч’атьф - “озеро”, п’ид - “находиться где-либ”). Если нивх весной поймает щуку, то, добивая ее палкой по голове, обращается к ней с такими словами: “П’эсго нён’’арья, тяйзай нях х’иулад мун’’гья! - О, п’эсго, пожалей меня, еще и еще меня удачливым сделай... Например, вместо слова ч’о - рыба надо сказать нантк; вместо к’’андё (“кумжа”) - шафтам (“многопятнистая”)... Этот условный язык, по представлениям нивхов, должен скрыть их действия от самой рыбы и, вероятно, от каких-либо духов, которые, кто их ведает, могут повредить рыбной ловле...”

Как видим, слово “нивх” Меркушев заменил на “некоторые представители племени” и на “древних людей”, все остальное буква в букву (правда, с некоторым изменением пунктуации) совпадает с текстом Крейновича.

Подобное обкрадывание есть и из работ Ч.М. Таксами “Основные проблемы этнографии и истории нивхов”, В. Санги “Легенды Ых-мифа”, Л.И. Шренка “Об инородцах Амурского края” и других исследователей.

Итак, там, где у Меркушева идет свободное изложение нравов и обычаев нивхского народа, это практически сплошной плагиат или же фольклорные фантазии.

При этом Меркушев не понимает, что для туземного населения Нижнего Амура и Сахалина названия местных географических объектов были своеобразными ориентирами во времени и пространстве, что названия подвергались на протяжении многих веков воздействию со стороны самых разных народов, и что названия, которые он взял с топографической карты (если не выдумал сам, а таковых достаточно много), практически являются русскими словами, поскольку записаны топографами в большинстве случаев без учета фонетики туземцев. Не учитывает он и того, что туземцы даже в их первобытной религии были реалистами, поскольку все окружающее они воспринимали как реально существующее, в том числе и духов. Он пытается “переводить” слово, которое посчитал нивхским, хотя в топонимике наиболее вредным как раз и является прямой перевод названия без учета этимологии слова, которым зафиксировано название местного физико-географического объекта.

Придумав слово “лан”, якобы означающее “ветер”, Меркушев старается подыскать подходящий топоним, чтобы сочинить сказку. Например: “Вот река Тукилан - значит топор Лана”.

Я уже указывал, что термина “лан” в нивхском языке не существует. Слово “туки”, а именно так на топографических картах называются речка, гора и остров, означает в нивхском языке “осетр”. При этом следует заметить, что в нивхском языке “матьи’к” — топор, которым выдалбливали лодки, “тэ-угинк” - топор для обработки бортов лодки изнутри, “пандю” - секирообразный топор. Так о каком топоре вел речь Меркушев, если в словаре нет слова “туки” в значении топора? Далее мы читаем: “А вот, видишь, река Лаки. Это и есть башмаки Лана”.

Реки с таким названием на старых картах мне обнаружить не удалось. Слово же “лаки” в нивхском языке означает “сельдь”. Что касается нивхского фольклора, то в нем мне не удалось обнаружить ничего о каких-либо башмаках ветра. Подобных измышлений у Меркушева множество.

Вычитал он в словаре, что слово “ари”, а в восточно-сахалинском диалекте “ады”, означает низовой ветер (дующий с низовьев реки), и немедленно начал сочинять сказку о ветрах-близнецах, для чего сказал: “Для доказательства приведем топонимы, которые являются письменным документом их религиозных представлений. Ады-Тымово (название селения на о. Сахалин) - селение северного низового ветра у нерестилища, где ады — северный низовой ветер, тыми – нерестилище, во – селение”.

Название на топографической карте не может являться “письменным документом религиозных представлений”, и здесь мы покажем примитивизм подхода Меркушева к топонимике.

Во-первых, такого названия на картах не существует и не существовало. Но откуда взял Меркушев это название? Оказывается, все из того же словаря, где написано: “Адымы - Ады-Тымово (название селения) на западном побережье Сахалина”.

Как видим, нивхи селение называют - А (вниз по течению) + дымы (нерестилище), то есть нижнее нерестилище. Здесь в названии нет никакого упоминания о “северном низовом ветре”. Слово же Ады-Тымово появилось в результате обычной опечатки. Покажем, как образовался топоним Адо-Тымово.

На карте Шренка, приложенной к работе “Об инородцах Амурского края”, такого селения не существует. На карте капитана Протопопова, составленной по съемкам военных топографов 1907-1910 годов, имеется селение Ада-Тымъ (с буквой “ять” на конце слова “Тым”, что означает твердое произношение названия реки). На карте геолога Анерта 1913-1923 годов селение также называется Ада-Тым. Селение Ада-Тым появилось в результате приказа (№ 60 от 1 февраля 1890 года) начальника о. Сахалин генерал-майора Кононовича, в котором сказано, что селению название определить по названию нивхского урочища, то есть от Адымы. В книге К. М, Браславца “История в названиях на карте Сахалинской области” достаточно подробно рассмотрен вопрос появления селения Адо-Тымово. Но, к сожалению, не указано, что окончание “ово” появилось в советское время. В русском языке оно означает определенную связь по принадлежности к чему-либо (кому-либо) и не имеет ничего общего с нивхским “во”, означающим “селение”. В дополнение следует сказать, что селение Адо-Тымово находится не на западном побережье Сахалина, а в средней его части, весьма далеко, как от восточного, так и западного побережий.

При рассмотрении топонима Пильтун Меркушев умышленно смягчил окончание, написав “Пильтунь”, и заявил, что слово состоит из двух: “пиль” - большой и “тунь” - палец.

Посмотрим на топографические карты столетней давности. На заливе восточного берега острова Сахалин подписано “Зал. Кякрь или Пиль-тунъ”. В нивхском языке слово “тунъ” означает “большой сивуч”. Действительно, на большой косе, отделяющей залив от моря, были лежбища сивучей, где на них и охотились нивхи, то есть название залива и селения связано с охотничьим промыслом. Хотя Ч.М. Таксами считает, что название образовалось из “пиль” - большой и “ту” - озеро, то есть означает Большое озеро и ничего более, а окончание в слове “тунъ” является следствием русификации названия. Пожалуй, с ним можно согласиться, поскольку он является носителем нивхского языка, и залив Пильтун действительно представляет собой огромное озеро с узеньким выходом в море, около которого когда-то находилось нивхское селение Кякрво. Слово же “кекр (кякр)” означает “верхняя часть стойбища, территория вверх по течению реки, направление вверх по течению”.

Название могло образоваться и от нивхского “к’екрадь” - сорваться с крючка, поскольку это вполне согласуется с грамматикой нивхского языка, и можно предположить, что название означает “Место, где сорвался с крючка тюлень или крупная рыба ”. Но мы не можем гадать на кофейной гуще или высасывать название из пальца - в науке это недопустимо. Здесь следует дать пояснение, что тюленей добывали, используя шесты метров по сорок длиной, на концах которых укрепляли большие острые крюки, и ими гарпунили лежащего тюленя.

Стремясь показать свое знание в многообразии имен великой дальневосточной реки, Меркушев пишет: “Да, она имела несколько названий у многих племен и народностей: у маньчжур - Сахалин-ула - Река Черной воды, у тунгусов - Шилкарь (Силкарь), у ульчей, гольдов и негидальцев - Мангу, Мамгу, Маму, у наших героев - Ла или Ла Эри - река ветра, нани называли ее Дай Мангбо (Великая Река), Хара мурень у монголов, т. е. Черная река, Хэйлунъц-зян — река Черного Дракона”.

Мною умышленно сохранено написание так, как в книге Меркушева. Почему он не сказал, что название Хэйлунцзян (состоит из трех иероглифов: хэй - лун - цзян) принадлежит китайскому языку. Это можно понять, когда автор начинает сочинять сказку, как Черный дракон пытается проглотить остров Сахалин, используя приманку “Амур” - означающую “приманка + остров”: Ам — приманка, ур - остров.

Вообще-то, существует более пятидесяти названий для реки Амур на разных языках. Но суть не в этом. Вчитайтесь внимательно в процитированное выше предложение.

То, что Меркушев не видит разницы между племенами, народностями, народами - это его проблема, а вот гольды и ульчи - это как раз и есть тот самый народ, который называет себя “нани”, и современные нанайцы (нани) Амур и ныне называют Дай Мангбо.

Вычитал Меркушев в словаре слово “лонгр”, якобы означающее “форель”, и тотчас заявляет, что “Лонгари” — это лонгр (форель) + ар (связка юколы) + и (речка). Но в море и реках Дальнего Востока никогда не было и нет туводной форели. Авторы XIX века, а вслед за ними и некоторые наши современники, ошибочно называли гольца форелью.

Рассказывая о рыболовстве нивхов, Меркушев пишет: “Хивочо (одна из маленьких бухт Советской Гавани) — кета-зубатка после нереста”. Вообще-то в нивхском языке кету-зубатку называют хивч’о, но, кроме того, Меркушев не указывает, с какой карты им взято название и к какому времени оно относится.

А вот еще: “Озеро Тенги от теньги - “горбуша”...”. Но в нивхском языке горбуша - “тени”, и слово произносится с некоторой гнусавостью. Я не знаю, где находится озеро Тенги, а Меркушев не изволил указать. Однако река Теньги действительно есть на Сахалине, впадает в море между мысами Ихдам и Нокси.

Захотелось ему, и он пишет: “Озеро Пронги... селение Пронги, мыс Пронги”. Это означает “мелкая корюшка”.

Но на всех старых картах можно прочитать: “Пронге”, а в нивхском языке слово, означающее мелкую корюшку, пишется “п’ро”; на восточно-сахалинском диалекте говорят: “п’рон”. Меркушев, похоже, и не знает, что озеро Пронге ныне называется залив Помр, а мыс - м.Прони, и если бы он учел правило нивхской грамматики, то отметил бы, что название образовалось из “п’ро” (мелкая корюшка) + “и” (речка), то есть “переводится” (как говорит Меркушев) не “корюшка, мелкая корюшка”, а “речка Корюшковая, или Речка, в которую заходит метать икру корюшка”.

Отыскав на карте название “Кайган”, Меркушев “переводит” его как “парус” + “собака” и приписывает нивхскому языку, но совершенно не обращает внимания на то, что на старых картах этого названия не существовало. Оно появилось, когда японцы начали осваивать нефтяные скважины в районе современной Охи после оккупации северной части Сахалина в 1920 году. Поскольку вблизи не было ни единой удобной бухты, то корабли останавливались на рейде и производили погрузку и выгрузку. Так и закрепились в названии местечка “кай” - море, “ган” - от пришедшего из китайского языка в японский искаженное слово “ган” - порт, то есть название может интерпретироваться как “морской порт” или же “место для погрузки и выгрузки с судов”.

Посмотрим, как искажает Меркушев Ч.М. Таксами, цитируя его для обоснования своих измышлений: “Если охотники проплывали мимо какого-нибудь большого “священного мыса”, как, например, Пила-Кры (мыс Лазарева), Уичь-Кры (севернее селения Куль) и др., то они обязательно приставали к берегу и угощали “хозяина мыса”, который обеспечивал благоприятные условия для охоты”. Далее речь у Меркушева о “Священном мысе” - Уйчи. Но в книге Ч.М. Таксами на стр. 72 написано: “…как, например, Пила-кры (мыс Лазарева), Уиг-кры (севернее сел. Куль)”.

Все дело в том, что в нивхском языке “Уиг-кры” произошло от “уигидь” - исчезнуть, пропасть или же от “уигдь” - грех, совершать грех, святотатство. На современных картах этот мыс назван именем Перовского, селение Куль давно исчезло.

Таких измышлений на страницах книги десятки. Особенно ярко это проявляется в отношении названий Курильских островов, о которых автор говорит, что их оставил нам сам Всевышний, дав им названия в момент сотворения мира, и что современные нивхи, как и их предки, напрямую разговаривают со Всевышним, а другим народам это не дано. При этом Меркушев изволил заявить, что ему первому и единственному “среди европейцев” удалось это открыть.

Абсурдность рассуждений о топонимике Курильских островов столь очевидна, что я не стал их рассматривать.

В заключение следует сказать, что в краткой справке автора о себе читатель прочтет: “В 1976 году был прикреплен к Институту истории, филологии и философии Сибирского отделения Академии наук академиком А. П. Окладниковым ... Эта книга написана мной по материалам экспедиций по Дальневосточному региону и после длительного знакомства с архивными материалам”.

Эти слова сказаны для придания веса сведениям, изложенным в книге. Опытный же читатель заметит, что в книге нет ни единой ссылки на “архивные материалы”, как и нет практически ссылок на “экспедиции” автора по Дальневосточному региону. Все ссылки - на широко известные книги и публикации, или прямое воровство у других авторов.

На главную